Читатель, рассказчик и автор в одной камере: как я трижды меняла мнение о книге (и третий раз не будет последним)
Читатель, рассказчик и автор в одной камере: как я трижды меняла мнение о книге (и третий раз не будет последним)
Продолжаем #деньскомандой — и теперь я хочу поговорить о том, как мы возвращаемся к прочитанным книгам и как меняется наш взгляд на них: на лирического героя, на автора и на самих себя в процессе чтения. Я покажу это на примере одной резонансной книги, которая идеально подходит для такого разговора: это «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына.
Сразу отмечу: моя цель сейчас — не сделать какой-то вывод об авторе или его истории, а именно показать, как менялось моё читательское восприятие.
В первый раз я прочитала «Архипелаг…» в шестнадцать или семнадцать лет. Уже на первых десятках страниц я задумалась: всех пытают, калечат и убивают, а рассказчик чудесным образом остаётся невредимым, несломленным и никого не предаёт. Подозрительно! Но тогда, увидев авторское определение жанра («Опыт художественного исследования»), я поразмыслила и решила: лирический герой здесь — как во многих книгах — существует для того, чтобы выжить и донести историю, во многом вымышленную. А позже, узнав, что он всё-таки подписал обязательство доносить, я и вовсе успокоилась: позволить герою «чуть оступиться» показалось мне просто сильным драматургическим ходом и ничем более.
Во второй раз я взялась за книгу лет в двадцать. Мой жизненный опыт к тому времени, как мне казалось, обогатился, и я рассудила уже чуть иначе. Вот рассказчик пишет об унижениях, страхе, сотрудничестве с лагерной администрацией — и я подумала: а что, если доносы под давлением действительно имели место? И, решила я, сокамерниками он наверняка был неоднократно бит: вряд ли ведь его расспросы и рассказы никому не казались возмутительной провокацией, если уж мне, вчерашней школьнице, они кажутся такими в мирное-то время! (Впрочем, от этой додумки я потом отказалась) В том прочтении я впервые попыталась разделить образы автора и рассказчика в «художественном исследовании» — и у меня это плохо получилось. Слова «автофикшн» я тогда не знала, но решила, что «Архипелаг…» это что-то вроде того; тогда же мне стало интересно, как технически устроен жанр и можно ли его героя в данном случае назвать ненадёжным рассказчиком.
В третий раз я читала «Архипелаг» ещё через несколько лет. Мой читательский и жизненный опыт подвёл теперь меня к более сложному выводу: что, если сотрудничество автора было не столько вынужденным, сколько, как сейчас говорят, проактивным? Должен ли он был отразить это в лирическом герое? И не стоит ли мне теперь по-другому относиться к герою — и попробовать иначе взглянуть ещё и на события, о которых он рассказывает?..
Хочу обратить ваше внимание: хотя у меня остаётся много вопросов к автору, я всё-таки прочитала эту книгу трижды (!), то есть как минимум в литературном плане я точно не нашла её скверной. Больше того, пару лет назад я слушала публициста, который в основном справедливо критиковал фактологию у Солженицына, но при этом также пытался доказать, что и как писатель он слаб, пишет на троечку и использует странные неологизмы. Рассказывал публицист о том, что, читая Солженицына в двенадцать лет, упал в обморок от описания пыток. Но разве слабый писатель может так воздействовать на читателя? Мне кажется, нет (впрочем, тут я приглашаю вас подискутировать). А неологизмы Солженицына и его сказовая манера мне нравятся — как и то, как он использует диалектизмы, лагерный жаргон, канцелярит, военную и тюремную лексику, создавая объёмную языковую картину эпохи.
На всякий случай подчеркну ещё раз: моя цель сейчас — не отстаивать ни одно из своих мнений об авторе и его жизни; я не эксперт в послевоенной истории или политологии, чтобы давать профессиональные оценки, и легко соглашусь, что могла чего-то не понять. Но мои три прочтения «Архипелага…» — это пример эволюции меня как читателя, изменения моего отношения к образу рассказчика и той точке зрения, с которой он предлагает смотреть на события.
И мне бы очень хотелось услышать ваши истории о том, как менялось ваше отношение к какой-нибудь книге, её автору или лирическому герою.
Продолжаем #деньскомандой — и теперь я хочу поговорить о том, как мы возвращаемся к прочитанным книгам и как меняется наш взгляд на них: на лирического героя, на автора и на самих себя в процессе чтения. Я покажу это на примере одной резонансной книги, которая идеально подходит для такого разговора: это «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына.
Сразу отмечу: моя цель сейчас — не сделать какой-то вывод об авторе или его истории, а именно показать, как менялось моё читательское восприятие.
В первый раз я прочитала «Архипелаг…» в шестнадцать или семнадцать лет. Уже на первых десятках страниц я задумалась: всех пытают, калечат и убивают, а рассказчик чудесным образом остаётся невредимым, несломленным и никого не предаёт. Подозрительно! Но тогда, увидев авторское определение жанра («Опыт художественного исследования»), я поразмыслила и решила: лирический герой здесь — как во многих книгах — существует для того, чтобы выжить и донести историю, во многом вымышленную. А позже, узнав, что он всё-таки подписал обязательство доносить, я и вовсе успокоилась: позволить герою «чуть оступиться» показалось мне просто сильным драматургическим ходом и ничем более.
Во второй раз я взялась за книгу лет в двадцать. Мой жизненный опыт к тому времени, как мне казалось, обогатился, и я рассудила уже чуть иначе. Вот рассказчик пишет об унижениях, страхе, сотрудничестве с лагерной администрацией — и я подумала: а что, если доносы под давлением действительно имели место? И, решила я, сокамерниками он наверняка был неоднократно бит: вряд ли ведь его расспросы и рассказы никому не казались возмутительной провокацией, если уж мне, вчерашней школьнице, они кажутся такими в мирное-то время! (Впрочем, от этой додумки я потом отказалась) В том прочтении я впервые попыталась разделить образы автора и рассказчика в «художественном исследовании» — и у меня это плохо получилось. Слова «автофикшн» я тогда не знала, но решила, что «Архипелаг…» это что-то вроде того; тогда же мне стало интересно, как технически устроен жанр и можно ли его героя в данном случае назвать ненадёжным рассказчиком.
В третий раз я читала «Архипелаг» ещё через несколько лет. Мой читательский и жизненный опыт подвёл теперь меня к более сложному выводу: что, если сотрудничество автора было не столько вынужденным, сколько, как сейчас говорят, проактивным? Должен ли он был отразить это в лирическом герое? И не стоит ли мне теперь по-другому относиться к герою — и попробовать иначе взглянуть ещё и на события, о которых он рассказывает?..
Хочу обратить ваше внимание: хотя у меня остаётся много вопросов к автору, я всё-таки прочитала эту книгу трижды (!), то есть как минимум в литературном плане я точно не нашла её скверной. Больше того, пару лет назад я слушала публициста, который в основном справедливо критиковал фактологию у Солженицына, но при этом также пытался доказать, что и как писатель он слаб, пишет на троечку и использует странные неологизмы. Рассказывал публицист о том, что, читая Солженицына в двенадцать лет, упал в обморок от описания пыток. Но разве слабый писатель может так воздействовать на читателя? Мне кажется, нет (впрочем, тут я приглашаю вас подискутировать). А неологизмы Солженицына и его сказовая манера мне нравятся — как и то, как он использует диалектизмы, лагерный жаргон, канцелярит, военную и тюремную лексику, создавая объёмную языковую картину эпохи.
На всякий случай подчеркну ещё раз: моя цель сейчас — не отстаивать ни одно из своих мнений об авторе и его жизни; я не эксперт в послевоенной истории или политологии, чтобы давать профессиональные оценки, и легко соглашусь, что могла чего-то не понять. Но мои три прочтения «Архипелага…» — это пример эволюции меня как читателя, изменения моего отношения к образу рассказчика и той точке зрения, с которой он предлагает смотреть на события.
И мне бы очень хотелось услышать ваши истории о том, как менялось ваше отношение к какой-нибудь книге, её автору или лирическому герою.