«Голем» Майринка: как городской миф подменяет личность рассказчика
«Голем» Майринка: как городской миф подменяет личность рассказчика
Продолжаем #деньскомандой. Когда субъективное ощущение себя и реальности исчезает, как у Пелевина, так хочется опереться на что-то незыблемое — например, на социум. Ведь целые нации и все человечество не может ошибаться, верно? Но что, если и наша общая история — не опора, а тяжёлый молот? Что, если ловушка — это миф, чужая и навязанная сущность, которая начинает жить вместо тебя?
«Голем» Густава Майринка — роман о том, как миф буквально овладевает человеком. В его центре — легенда о Големе, глиняном существе, созданном раввином с помощью каббалистических заклинаний. Сюжет начинается с того, что безымянный рассказчик случайно путает свою шляпу с чужой и обнаруживает на подкладке имя некоего Атанасиуса Перната. После этого ему начинают сниться обрывочные сны, в которых он и есть этот самый Пернат — камнерез и реставратор из пражского еврейского гетто. Герой переживает странные события, а вскоре узнаёт, что всё, приснившееся ему, на самом деле происходило много лет назад.
Это уже другая ловушка — социальная. Пернат заперт не только в узких улицах гетто и не столько в собственных травмах, сколько в мифе, который начинает жить его жизнью. Голем здесь — словно сконцентрированная память о насилии, страхе и унижении. Рассказчик всё меньше отличает свои мысли от мыслей снящегося ему Перната и даже в какой-то момент — своё лицо от лица Голема.
У меня было чужое безбородое лицо с выдающимися скулами и косыми глазами.
Я чувствовал это, но не мог увидеть себя.
«Это не моё лицо», — хотел я в ужасе закричать, хотел его ощупать, но рука не слушалась меня, она опустилась в карман и вытащила книгу. Точно так же, как он это раньше сделал.
И вдруг я снова сижу без шляпы, без пальто, у стола, и я опять я. <...> Теперь я знал, каков был незнакомец, я мог снова чувствовать его в себе, каждое мгновение, как только я хотел, но представить себе его облик, видеть его лицом к лицу — это всё ещё не удавалось мне и никогда не удастся.
Майринк, «Голем»
Исторический миф, семейный сценарий, национальная травма, «родовое проклятие» — всё это, по сути, об одном: есть некая история, которая будто бы существовала до вас и внезапно начинает диктовать, как вам жить. Кто-то живёт под грузом семейных ожиданий («У нас в семье все врачи!»), кто-то чувствует тяжесть национального нарратива («Наш народ должен…»). Это вариации той же самой майринковской клетки: ты оказываешься в заточении у призраков, которых сам не создавал, но вынужден с ними считаться.
Если в «Чапаеве и Пустоте» конфликт был между «я» и зыбкой реальностью, то здесь — между «я» и чужой историей, воплощённой в образе города и его мифического стража. Это уже не философская растерянность, а давление памяти — не личной, а коллективной. Граница между психикой человека и «духом места» стирается, и ты начинаешь думать не только «что со мной», но и «что говорит через меня».
Впрочем, «Голема» я люблю не только за сложные идеи, но и просто за невероятную атмосферу мистической Праги! Наверное, в эти или следующие выходные я его перечитаю — для меня это идеальная литература для длинных тёмных вечеров, особенно под Рождество и Новый год.
Роман есть у меня в оригинале и двух переводах (на фото); на мой взгляд, перевод Выгодского ближе к скупому языку Майринка, но перевод Солянова мне, признаться, роднее, и я перечитываю именно его.
Продолжаем #деньскомандой. Когда субъективное ощущение себя и реальности исчезает, как у Пелевина, так хочется опереться на что-то незыблемое — например, на социум. Ведь целые нации и все человечество не может ошибаться, верно? Но что, если и наша общая история — не опора, а тяжёлый молот? Что, если ловушка — это миф, чужая и навязанная сущность, которая начинает жить вместо тебя?
«Голем» Густава Майринка — роман о том, как миф буквально овладевает человеком. В его центре — легенда о Големе, глиняном существе, созданном раввином с помощью каббалистических заклинаний. Сюжет начинается с того, что безымянный рассказчик случайно путает свою шляпу с чужой и обнаруживает на подкладке имя некоего Атанасиуса Перната. После этого ему начинают сниться обрывочные сны, в которых он и есть этот самый Пернат — камнерез и реставратор из пражского еврейского гетто. Герой переживает странные события, а вскоре узнаёт, что всё, приснившееся ему, на самом деле происходило много лет назад.
Это уже другая ловушка — социальная. Пернат заперт не только в узких улицах гетто и не столько в собственных травмах, сколько в мифе, который начинает жить его жизнью. Голем здесь — словно сконцентрированная память о насилии, страхе и унижении. Рассказчик всё меньше отличает свои мысли от мыслей снящегося ему Перната и даже в какой-то момент — своё лицо от лица Голема.
У меня было чужое безбородое лицо с выдающимися скулами и косыми глазами.
Я чувствовал это, но не мог увидеть себя.
«Это не моё лицо», — хотел я в ужасе закричать, хотел его ощупать, но рука не слушалась меня, она опустилась в карман и вытащила книгу. Точно так же, как он это раньше сделал.
И вдруг я снова сижу без шляпы, без пальто, у стола, и я опять я. <...> Теперь я знал, каков был незнакомец, я мог снова чувствовать его в себе, каждое мгновение, как только я хотел, но представить себе его облик, видеть его лицом к лицу — это всё ещё не удавалось мне и никогда не удастся.
Майринк, «Голем»
Исторический миф, семейный сценарий, национальная травма, «родовое проклятие» — всё это, по сути, об одном: есть некая история, которая будто бы существовала до вас и внезапно начинает диктовать, как вам жить. Кто-то живёт под грузом семейных ожиданий («У нас в семье все врачи!»), кто-то чувствует тяжесть национального нарратива («Наш народ должен…»). Это вариации той же самой майринковской клетки: ты оказываешься в заточении у призраков, которых сам не создавал, но вынужден с ними считаться.
Если в «Чапаеве и Пустоте» конфликт был между «я» и зыбкой реальностью, то здесь — между «я» и чужой историей, воплощённой в образе города и его мифического стража. Это уже не философская растерянность, а давление памяти — не личной, а коллективной. Граница между психикой человека и «духом места» стирается, и ты начинаешь думать не только «что со мной», но и «что говорит через меня».
Впрочем, «Голема» я люблю не только за сложные идеи, но и просто за невероятную атмосферу мистической Праги! Наверное, в эти или следующие выходные я его перечитаю — для меня это идеальная литература для длинных тёмных вечеров, особенно под Рождество и Новый год.
Роман есть у меня в оригинале и двух переводах (на фото); на мой взгляд, перевод Выгодского ближе к скупому языку Майринка, но перевод Солянова мне, признаться, роднее, и я перечитываю именно его.