Как «буржуазный» детектив сдерживал революцию: взгляд через призму советской критики
Как «буржуазный» детектив сдерживал революцию: взгляд через призму советской критики
Продолжаем #деньскомадой, книгоеды. Мы уже поговорили о том, как сложно приживался детектив в СССР, и я обещала рассказать, что же именно советские идеологи понимали под «буржуазным» детективом, против которого так яростно выступали.
Для начала посмотрите, что писал Гилберт Кит Честертон (вы наверняка слышали про его патера Брауна, даже если не читали романов про него!) о книге своего современника Мастермана: «Он не портит чистых и прекрасных линий классического убийства или ограбления пестрыми, грязными нитями международной дипломатии. Он не снижает наших возвышенных идей о преступлении до уровня политики». А теперь посмотрите на правила, которые в 1928 году сформулировал американский писатель Ван Дайн: согласно им, преступление в романе должно было носить сугубо частный, личный характер. Убийство из-за наследства? Пожалуйста. На почве ревности или честолюбия? Сколько угодно. Но — никаких покушений на общество в целом, на его социальные и экономические основы. Никакой политики, никакой критики идей.
Вот это-то и было главным камнем преткновения! Советские критики справедливо улавливали в такой установке систему: детектив был литературным механизмом, который переносил причину преступления из общественной плоскости в личную. Виноват не строй, порождающий неравенство и корысть, а отдельный «порочный» индивид. А раз так, то и решение проблемы — дело рук другого индивида, гениального сыщика, охранителя этого самого порядка. Как едко замечал литературовед Динамов, получался «культ охранителя частной собственности».
Кстати, просто представьте, что сказали бы советские идеологи, узнав о нашей любви к тру-крайму про маньяков! Советский человек по определению был нравственно чист и здоров, а поэтому маньяков у нас, как известно, «не было», были они только в тех же буржуазных обществах. И, разумеется, детектива про отлов маньяков у нас тоже не могло быть…
Но идеология — идеологией, а вот что действительно интересно, так это то, как западные теоретики жанра сами выстраивали вокруг него частокол правил. Тот же Ван Дайн запрещает в детективе, например, любовную линию, утверждая, что она мешает чистой интеллектуальной головоломке. Тайным или уголовным сообществам в жанре тоже, по его мнению, места нет, а мотив преступления всегда должен носить частный характер. Итальянский марксист Антонио Грамши видел в этой «стерильности» хитрый психологический ход. Буржуазный детектив, по его мнению, предлагал читателю из рабочего класса или обнищавшего среднего не менять систему, а помечтать о личной мести или личном триумфе в рамках этой системы. Это был наркотик, который «смягчал ощущение боли» от реальных социальных проблем, переводя стрелки с пути социальной борьбы на путь «личной авантюры».
Вот против этого — против сведения сложности жизни к головоломке, а социальных конфликтов к частным случаям — и восстала советская литературная мысль, когда начала заново открывать для себя детектив. Ей предстояло найти способ, как сохранить увлекательную форму, но наполнить ее совершенно иным, социальным содержанием.
Но это, как говорится, уже совсем другая история…
Продолжаем #деньскомадой, книгоеды. Мы уже поговорили о том, как сложно приживался детектив в СССР, и я обещала рассказать, что же именно советские идеологи понимали под «буржуазным» детективом, против которого так яростно выступали.
Для начала посмотрите, что писал Гилберт Кит Честертон (вы наверняка слышали про его патера Брауна, даже если не читали романов про него!) о книге своего современника Мастермана: «Он не портит чистых и прекрасных линий классического убийства или ограбления пестрыми, грязными нитями международной дипломатии. Он не снижает наших возвышенных идей о преступлении до уровня политики». А теперь посмотрите на правила, которые в 1928 году сформулировал американский писатель Ван Дайн: согласно им, преступление в романе должно было носить сугубо частный, личный характер. Убийство из-за наследства? Пожалуйста. На почве ревности или честолюбия? Сколько угодно. Но — никаких покушений на общество в целом, на его социальные и экономические основы. Никакой политики, никакой критики идей.
Вот это-то и было главным камнем преткновения! Советские критики справедливо улавливали в такой установке систему: детектив был литературным механизмом, который переносил причину преступления из общественной плоскости в личную. Виноват не строй, порождающий неравенство и корысть, а отдельный «порочный» индивид. А раз так, то и решение проблемы — дело рук другого индивида, гениального сыщика, охранителя этого самого порядка. Как едко замечал литературовед Динамов, получался «культ охранителя частной собственности».
Кстати, просто представьте, что сказали бы советские идеологи, узнав о нашей любви к тру-крайму про маньяков! Советский человек по определению был нравственно чист и здоров, а поэтому маньяков у нас, как известно, «не было», были они только в тех же буржуазных обществах. И, разумеется, детектива про отлов маньяков у нас тоже не могло быть…
Но идеология — идеологией, а вот что действительно интересно, так это то, как западные теоретики жанра сами выстраивали вокруг него частокол правил. Тот же Ван Дайн запрещает в детективе, например, любовную линию, утверждая, что она мешает чистой интеллектуальной головоломке. Тайным или уголовным сообществам в жанре тоже, по его мнению, места нет, а мотив преступления всегда должен носить частный характер. Итальянский марксист Антонио Грамши видел в этой «стерильности» хитрый психологический ход. Буржуазный детектив, по его мнению, предлагал читателю из рабочего класса или обнищавшего среднего не менять систему, а помечтать о личной мести или личном триумфе в рамках этой системы. Это был наркотик, который «смягчал ощущение боли» от реальных социальных проблем, переводя стрелки с пути социальной борьбы на путь «личной авантюры».
Вот против этого — против сведения сложности жизни к головоломке, а социальных конфликтов к частным случаям — и восстала советская литературная мысль, когда начала заново открывать для себя детектив. Ей предстояло найти способ, как сохранить увлекательную форму, но наполнить ее совершенно иным, социальным содержанием.
Но это, как говорится, уже совсем другая история…
