Как Гумилёв, Ахматова и Мандельштам искали мир «за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы»
Как Гумилёв, Ахматова и Мандельштам искали мир «за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы»
Книгоеды, продолжаем нашу рубрику о литературных направлениях, где за сухими терминами оживают страсти, дружба и творческие битвы. Сегодня поговорим об акмеизме — дерзком ответе символизму.
Если приверженцы последнего уходили в мистику и намёки, то акмеисты (от греческого «акме» — высшая точка, расцвет) провозгласили: этот мир прекрасен сам по себе, в его вещественности. Их девизом могла бы стать фраза Мандельштама: «Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеиста». Они вернули в поэзию живого человека — взволнованно надевающего на правую руку перчатку с левой, как в «Песне последней встречи» Ахматовой — и обогатили её экзотическими образами Гумилёва.
Главной творческой лабораторией акмеизма стало кабаре «Бродячая собака». Оно открылось в Петербурге в декабре 1912 года, в канун грядущих потрясений — точно так же, как потом, в первые годы после революции, откроется «Стойло Пегаса», о котором мы недавно рассказывали. При свете керосиновых ламп здесь рождались стихи, которые позже вошли в золотой фонд русской поэзии, и именно здесь, в «Бродячей собаке», в декабре 1912 года Гумилёв и Городецкий впервые публично огласили рождение нового течения. Они бросали вызов туманному символизму, заявляя, что готовы бороться «за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету».
Судьба создателей акмеизма была трагической. Гумилёв будет расстрелян, Мандельштам погибнет в лагере, Ахматова пройдёт через десятилетия травли. Но их «вещественный» мир, их ясное слово, обращённое к читателю-собеседнику, пережило все катаклизмы. Акмеизм оставил нам не просто сборники великих стихов, а путеводную нить — напоминание о том, что даже в эпоху великих иллюзий и симулякров важно видеть, любить и называть вещи этого мира своими именами. Поэт Сергей Городецкий писал об этом так: «У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь ещё»…
Книгоеды, продолжаем нашу рубрику о литературных направлениях, где за сухими терминами оживают страсти, дружба и творческие битвы. Сегодня поговорим об акмеизме — дерзком ответе символизму.
Если приверженцы последнего уходили в мистику и намёки, то акмеисты (от греческого «акме» — высшая точка, расцвет) провозгласили: этот мир прекрасен сам по себе, в его вещественности. Их девизом могла бы стать фраза Мандельштама: «Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеиста». Они вернули в поэзию живого человека — взволнованно надевающего на правую руку перчатку с левой, как в «Песне последней встречи» Ахматовой — и обогатили её экзотическими образами Гумилёва.
Главной творческой лабораторией акмеизма стало кабаре «Бродячая собака». Оно открылось в Петербурге в декабре 1912 года, в канун грядущих потрясений — точно так же, как потом, в первые годы после революции, откроется «Стойло Пегаса», о котором мы недавно рассказывали. При свете керосиновых ламп здесь рождались стихи, которые позже вошли в золотой фонд русской поэзии, и именно здесь, в «Бродячей собаке», в декабре 1912 года Гумилёв и Городецкий впервые публично огласили рождение нового течения. Они бросали вызов туманному символизму, заявляя, что готовы бороться «за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету».
Судьба создателей акмеизма была трагической. Гумилёв будет расстрелян, Мандельштам погибнет в лагере, Ахматова пройдёт через десятилетия травли. Но их «вещественный» мир, их ясное слово, обращённое к читателю-собеседнику, пережило все катаклизмы. Акмеизм оставил нам не просто сборники великих стихов, а путеводную нить — напоминание о том, что даже в эпоху великих иллюзий и симулякров важно видеть, любить и называть вещи этого мира своими именами. Поэт Сергей Городецкий писал об этом так: «У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь ещё»…
