Сон, спектакль, карнавал. Зачем барокко усложняло и без того непонятный мир
Сон, спектакль, карнавал. Зачем барокко усложняло и без того непонятный мир
Продолжаем рубрику, в которой мы рассказываем о судьбах, страстях и творческих поисках в разных литературных течениях. Сегодня поговорим об эпохе, когда искусство решило: одной внешней правды мало! — и погрузилось в лабиринты сложных образов и аллегорий.
Если Ренессанс воспевал гармоничного человека в центре вселенной, то барокко усомнилось и в этом центре, и в устойчивости мира. Этот стиль контрастов родился из религиозных войн, открытий Галилея, политических и социальных потрясений: растерянность людей XVII века, конечно, не могла не отразиться в искусстве. Но барокко — это не просто мрак, а ещё и пышный карнавал, где жизнь — рисунок на песке, который вот-вот смоет волна. Поэты нагромождали метафоры и аллегории, пытаясь выразить усложнившуюся картину мира и создавая тексты-шифры. Вы могли слышать термин «барочное остроумие» — это умение соединить несоединимое так, чтобы возник новый, поразительный смысл. Итальянец Джамбаттиста Марино — чьё имя дало название стилю «маринизм» (в Испании его аналогом был «гонгоризм», или «культеранизм», а во Франции — «прециозная литература») — описывал красоту возлюбленной с такой изощрённостью, что поэзия превращалась в головоломку:
Атлас, пушистым золотом омыт,
Живой волною по плечам струится,
И мягко золотая прядь змеится
В цветах прелестных персей и ланит.
Марино, «К своей даме, распустившей волосы на солнце»
Пышность и драматический разрыв здесь идут рука об руку. Барочный стиль не боится перенасыщения и диссонанса: лишь бы итог поражал, завораживал, вызывал удивление!
Творческой лабораторией стиля стал театр. Испанец Педро Кальдерон де ла Барка в пьесе «Жизнь есть сон» превращает сцену в философский эксперимент. Его принц Сегизмундо, заточённый отцом из-за мрачного пророчества, живёт между грёзами и явью. Отец ненадолго освобождает его, но когда принц впадает в ярость, король снова сажает его в тюрьму, убеждая, что всё это был сон. Барочная драма показывает мир как пространство, где реальность трещит по швам, а человек вынужден искать опору «на краю сна». Но рядом с высокой трагедией существовал и её гротескный двойник — бурлеск, который намеренно опускал возвышенные сюжеты до уровня бытовой комедии. Это тоже барокко: та же двойственность, но повёрнутая зеркалом смеха. Ещё до того, как этот жанр взорвал европейскую литературу, он появился в античности — в пародии на «Илиаду» под названием «Война мышей и лягушек».
В прозе эпохи звучал и голос плута, путешественника по теневой стороне общества. К этому жанру относят, например, «Хромого беса» Луиса Велеса де Гевары. Это не совсем классический плутовской роман, а скорее сатирико-фантастическая повесть. В ней Асмодей поднимает автора-рассказчика над Мадридом, чтобы показать социальную изнанку испанской жизни — карнавальную, порочную, смешную. Такой взгляд «сверху» тоже типичен для барокко: мир раскрывается как спектакль, где маски важнее лиц.
Судьбы барочных авторов часто отражали тревожность их времени. Немец Андреас Грифиус, переживший ужасы Тридцатилетней войны, писал сонеты, полные образов тлена, черепов и разрушенных городов. Его поэзия — это сгущённое напоминание о конечности всего земного, пришедшее в литературу из барочной живописи:
Теперь мы снова все, нет, больше — всё в опале!
Народов дерзких тьма, бьёт дробью барабан,
В крови жиреет меч, грохочущий картан
Припасы истребил и всё вокруг в развале.
Грифиус, «Слёзы отечества»
Английский поэт Джон Мильтон формально принадлежит к классицизму, но часть его поэтики в «Потерянном рае» несёт черты барокко: масштабность, метафизическую напряжённость, драматизм. Созданный им образ Сатаны — мятежный, величественный и трагический — стал частью большой барочной картины мира, где грандиозность и катастрофа неразделимы.
Барокко оставило после себя не просто витиеватые строфы: оно предложило способ осмысления хаоса. А прочитать произведения Марино, Кальдерона, Мильтона и других гениев XVII века можно в одном томе: он есть у нас в магазине.
Продолжаем рубрику, в которой мы рассказываем о судьбах, страстях и творческих поисках в разных литературных течениях. Сегодня поговорим об эпохе, когда искусство решило: одной внешней правды мало! — и погрузилось в лабиринты сложных образов и аллегорий.
Если Ренессанс воспевал гармоничного человека в центре вселенной, то барокко усомнилось и в этом центре, и в устойчивости мира. Этот стиль контрастов родился из религиозных войн, открытий Галилея, политических и социальных потрясений: растерянность людей XVII века, конечно, не могла не отразиться в искусстве. Но барокко — это не просто мрак, а ещё и пышный карнавал, где жизнь — рисунок на песке, который вот-вот смоет волна. Поэты нагромождали метафоры и аллегории, пытаясь выразить усложнившуюся картину мира и создавая тексты-шифры. Вы могли слышать термин «барочное остроумие» — это умение соединить несоединимое так, чтобы возник новый, поразительный смысл. Итальянец Джамбаттиста Марино — чьё имя дало название стилю «маринизм» (в Испании его аналогом был «гонгоризм», или «культеранизм», а во Франции — «прециозная литература») — описывал красоту возлюбленной с такой изощрённостью, что поэзия превращалась в головоломку:
Атлас, пушистым золотом омыт,
Живой волною по плечам струится,
И мягко золотая прядь змеится
В цветах прелестных персей и ланит.
Марино, «К своей даме, распустившей волосы на солнце»
Пышность и драматический разрыв здесь идут рука об руку. Барочный стиль не боится перенасыщения и диссонанса: лишь бы итог поражал, завораживал, вызывал удивление!
Творческой лабораторией стиля стал театр. Испанец Педро Кальдерон де ла Барка в пьесе «Жизнь есть сон» превращает сцену в философский эксперимент. Его принц Сегизмундо, заточённый отцом из-за мрачного пророчества, живёт между грёзами и явью. Отец ненадолго освобождает его, но когда принц впадает в ярость, король снова сажает его в тюрьму, убеждая, что всё это был сон. Барочная драма показывает мир как пространство, где реальность трещит по швам, а человек вынужден искать опору «на краю сна». Но рядом с высокой трагедией существовал и её гротескный двойник — бурлеск, который намеренно опускал возвышенные сюжеты до уровня бытовой комедии. Это тоже барокко: та же двойственность, но повёрнутая зеркалом смеха. Ещё до того, как этот жанр взорвал европейскую литературу, он появился в античности — в пародии на «Илиаду» под названием «Война мышей и лягушек».
В прозе эпохи звучал и голос плута, путешественника по теневой стороне общества. К этому жанру относят, например, «Хромого беса» Луиса Велеса де Гевары. Это не совсем классический плутовской роман, а скорее сатирико-фантастическая повесть. В ней Асмодей поднимает автора-рассказчика над Мадридом, чтобы показать социальную изнанку испанской жизни — карнавальную, порочную, смешную. Такой взгляд «сверху» тоже типичен для барокко: мир раскрывается как спектакль, где маски важнее лиц.
Судьбы барочных авторов часто отражали тревожность их времени. Немец Андреас Грифиус, переживший ужасы Тридцатилетней войны, писал сонеты, полные образов тлена, черепов и разрушенных городов. Его поэзия — это сгущённое напоминание о конечности всего земного, пришедшее в литературу из барочной живописи:
Теперь мы снова все, нет, больше — всё в опале!
Народов дерзких тьма, бьёт дробью барабан,
В крови жиреет меч, грохочущий картан
Припасы истребил и всё вокруг в развале.
Грифиус, «Слёзы отечества»
Английский поэт Джон Мильтон формально принадлежит к классицизму, но часть его поэтики в «Потерянном рае» несёт черты барокко: масштабность, метафизическую напряжённость, драматизм. Созданный им образ Сатаны — мятежный, величественный и трагический — стал частью большой барочной картины мира, где грандиозность и катастрофа неразделимы.
Барокко оставило после себя не просто витиеватые строфы: оно предложило способ осмысления хаоса. А прочитать произведения Марино, Кальдерона, Мильтона и других гениев XVII века можно в одном томе: он есть у нас в магазине.
